aletheiaagathon

Category:

О «суверенной демократии» и этимологии слова «государь»

Слово «государство» выводят обычно от «государь», «господарь», «господин». «Эти термины в древнейших письменных памятниках употребляются безразлично, означая, в частности, рабовладельца и землевладельца. В Русской Правде господином назыв. собственник украденной вещи, хозяин хором, рабовладелец и хозяин ролейного закупа. В памятниках церковной письменности XI-XIV вв. хозяин нивы и собственник челяди наз. господарем или Г.» Словарь Брокгауза и Эфрона 

То есть так же, как и со словами «элита» или «власть», принимая термин «государство», я вступаю в заранее заданную колею рассуждений, где явно или нет, но всегда будет присутствовать некий «господин» («государь») – владелец. Владелец, соответственно, то ли территории, то ли ее вместе с людьми, на ней проживающими. Логика языка такова, что даже «демократия» - «власть народа» - ситуацию меняет мало. Если есть субъект (народ), который властвует (владеет), то грамматически должен быть и объект. В этом смысле интересно, сколько русскоязычных людей при словах о демократии представляют себя народом и задумываются о том, чем именно и как в этом качестве владеют? И сколько тех, кто спрашивает себя: «я народ? Нет, конечно, я всего лишь человек», и поэтому представляют себя теми, кем владеют (пусть даже в этом случае владеет «весь народ», будь это хорошо или плохо).

Логика языка такова, что говорим о «царстве свободы», подразумевая максимум свободы, которого всем будет достаточно. Хотя, казалось бы, «царство» и «свобода» друг другу заведомо противоречат. А «царство разума», во всяком случае, наводит на мысль о более или менее удобной, но – тирании.

Интересно, что английское State, немецкое Staat и французское Etat выводят от латинского status. Здесь колея будет уже иной – «положение, позиция». Ощущение, впечатление и направление рассуждения – иное.

В этом смысле, вероятно, слова «государство» в рассуждениях мне стоит избегать так же, как и «элита» или «власть». В любом случае, для непривычного человека «уничтожение государства» служит таким же источником путаницы, как и «уничтожение собственности» или «уничтожение семьи». Редкий мой собеседник сразу поймет, что речь об изменении отношений людей, следовательно, самому мне не стоит умножать число поводов запутаться. 

В конечном счете, когда Маркс говорит об уничтожении государства, обычно речь идет об уничтожении аппарата угнетения одного класса другим. В капиталистическом обществе отношения выстроены таким образом, чтобы одна (немногочисленная) группа лиц могла подавлять и принуждать другую. Это является необходимым условием, поскольку иначе нельзя добиться от человека того, чтобы он отдавал контроль над продуктом его собственного труда. А если человека нельзя грабить (отбирать произведенный им прибавочный продукт), то невозможен капитализм, основывающийся на частной собственности на средства производства. 

Следовательно, и мне разумно делать акцент именно на этом – уничтожении институционального угнетения. В капиталистическом обществе актором в полной мере выступает только обладатель крупного состояния: он определяет, куда будут направлены ресурсы и усилия большого числа людей. Пролетарии и мелкая буржуазия подчиняются заданному направлению и угождают большому капиталисту — в той степени, разумеется, в какой они следуют логике буржуазного общества, а не реализуют нечто собственное вопреки ему или параллельно (в «свободное» от «работы на дядю» время, из собственных ресурсов и так далее).

Капиталистическое государство существует для того, чтобы сохранять этот существующий порядок («статус») вещей: как триста лет назад крестьянину было запрещено пользование лесом, так сейчас запрещено пользование средствами производства без санкции капиталиста.

Иному пролетарию разрешено даже «сделать карьеру»: сначала принести максимум пользы капиталисту и угодить ему (трудясь упорно, продуктивно и сверхурочно, чтобы тот мог снять и 200, и 300% прибавочной стоимости в течение лет и десятилетий), а потом то ли стать привилегированным надсмотрщиком над другими, то ли даже самому перейти в разряд рантье и жить уже за счет чужого труда. Такое, впрочем, возможно было, как мы знаем, и для некоторых рабов Римской империи, и некоторых крепостных крестьян в России.

Говоря о рождении идеи «суверенной демократии», некоторые вспоминают не бомбардировки Югославии (чаще всего упоминаемые в соответствующих рассуждениях), а арест Павла Бородина в Нью-Йорке по делу об отмывании средств. Мол, если ранее российские капиталисты верили, что можно много украсть, а потом уехать в богатые страны, то это уголовное преследование за рубежом по делу о коррупции в России стало неприятной новостью. Тем более, что это был отнюдь не единственный сигнал. И вот, мол, тогда задумались о том, как выстроить «суверенную» систему, позволяющую защищать хотя бы что-то и в какой-то степени в том числе и от других стран. Впрочем, фрицморген регулярно пишет о том же самом, упоминая, «как хорошо, что в Англии обещают борьбу с отмыванием средств, теперь многие богатые люди задумаются о том, какая страна *он подразумевает тут Россию* настоящая тихая гавань».

Но в этом случае, избегая слова «государство», как мне писать о вопросах международной политики, если вдруг рассуждение их коснется? 

Полагаю, разумно будет рассуждать не о странах, а о группах людей (более или менее многочисленных). Это, пожалуй, будет даже более продуктивно, поскольку очевидно, что разные люди и группы лиц отнюдь не ограничивают свой круг общения и интересы государственными границами. В силу ряда причин это относится, в первую очередь, к тем же «элитам», чьи интересы интернациональны (с креном предпочтения более богатых стран). Но и «антизападничество» «народа» в этом смысле отчасти кратковременно (сто лет назад напоминали об «интернационализме буржуазии», с которой в этом стоит брать пример пролетариату, так же будет и сейчас), а отчасти и существенно преувеличено, в инфополе (то есть пропаганде) заметно куда больше, нежели среди собственно «народа».

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic