aletheiaagathon

Category:

Еще про особенности буржуазного мышления, или 20000 знаков под катом

Вчерашний пост мог завершить еще одним сопоставлением «обобществления жен» и собственности: как женщины в результате, конечно, не становились собственностью всех, а всего лишь вовсе теряли статус собственности, так и «обобществление собственности» означает уничтожение собственности как таковой. 

Когда человек с буржуазным сознанием слышит про уничтожение собственности, он представляет ее отсутствие. Так как собственность это права пользования, владения и распоряжения, то он представляет, что они все (или их часть) уничтожаются: нельзя будет пользоваться, например, рабочим местом, чтобы производить продукт, или это пользование будет ограничено; нельзя будет им владеть, то есть, в общем смысле, иметь к нему доступ; нельзя будет им распоряжаться, то есть влиять на доступ к нему других и влияние других на него (то есть нельзя будет, например, ограничить хулигана в разрушении станка – не собственник же, мол, нельзя лезть с ограничениями). При этом как мы можем видеть на примере существующей общественной собственности – например, лесов – все эти представления ошибочны.

Собственность общественная, при этом право пользования не ограничено: ходи и дыши свежим воздухом, сколько пожелаешь. Или ограничено возможностями самой природы: в некоторых регионах каждый год или несколько лет можно «выписать» себе несколько кубометров древесины для отопления либо ремонта-строительства дома. Это право часто используют, меняя на деньги, - «выписал» себе «несколько кубов» и тут же продал дежурящему рядом коммерсанту, который по этой «выписке» уже сам эти деревья и срубит, и распорядится по своему усмотрению. При этом право пользования, как видим, есть, и при этом полное. 

Некоторые, правда, представляют себе собственность как возможность запретить всем остальным посещение леса. Скажем, в моих родных местах был помещик, по приказу которого высадили лиственничный парк. Пользовался им он сам и те, кому разрешал. В советское время парк стал общественным и был излюбленным местом прогулок студентов местного техникума: эти прогулки вспоминают спустя десятилетия. В наши дни он полностью вырублен – примерно в течение нулевых. Несколько местных богатых людей использовали свои возможности и пустили столетние лиственницы на строительство своих домов – древесина-то эта очень надежная и ценная. Соответственно, можно добавить и третье ограничение: пользование общественной собственностью не допускает ее уничтожения. Конечно, решением общины можно и парк вырубить, но сложно представить, чтобы община пошла на это. Мне сложно это представить, учитывая, что выпускники того техникума вспоминают о прогулках в том парке спустя даже сорок лет.

В целом, сравнивать с общественной собственностью на природные блага тем удобнее, что позволяет показать несоответствие этих используемых мною слов и взгляда самого Маркса. Я пишу здесь о лесах и реках, как об общественной собственности, рассчитывая, что в этом случае рассуждение легче понять тем, кто, как я, мыслит в большой степени буржуазно. Стоит понимать при этом, что Маркс отнюдь не считает, будто природа принадлежит человеку. Нет, человек не хозяин природы и не ее властелин. Человек сам часть природы и, соответственно, сам подчинен законам природы. Будучи обусловленным законами природы, покорить ее – это подвиг покруче, чем вытащить самого себя из болота за волосы.

И это отношение (обусловлен законами природы или, наоборот, властен изменять) можно обдумать как еще одно отличие буржуазного сознания. С одной стороны, понятно, что изменение законов природы человеком звучит как абсурд – мы всего лишь лучше узнаем их и, соответственно, с бОльшим успехом для себя используем. Точно так же, как человек, знающий законы страны, реже «влипает в неприятности» и, наоборот, чаще получает выгоды (например, субсидии, льготы, налоговые вычеты етс). А тот, кто законов не знает, может столкнуться и с наказаниями за нарушение, и с тем, что не получит то, на что имеет право. Так же и мы: мы не пишем законов природы и не меняем их, а узнаем и используем.

С другой стороны, изменение законов природы хотя и абсурдное утверждение, но для буржуазного сознания является нормой, даже если не проговаривается. Это связано с тем, что буржуазное сознание высоко ставит личную волю (и соответственно, личную ответственность), тогда как коммунистическое высоко ставит общественные условия, а сообразно этому декларирует личную неответственность.

Сама эта особенность мышления вытекает из буржуазного типа отношений. Как и другие отсталые формации, капиталистическая предполагает, что немногие забирают себе продукт труда многих. И в отличие от, например, рабовладельческой, капиталистическая обосновывает это изъятие не силой, а другими причинами, даже если эти другие причины и насилием подкрепляются тоже. А в отличие от феодальной, положение человека объявляется не данным раз и навсегда по воле Божьей, а таким, какое он волен изменить.

В результате изъятие немногими продукта труда многих (базис) находит свое выражение в утверждениях личной ответственности (надстройке). Капиталист (класс, а не конкретный человек) как бы говорит, что он превосходит работника и поэтому забирает большую долю продукта. При этом превосходит не силой, а другими качествами (и именно превосходство другими качествами обосновывает применение силы капиталистом). Так же и король «превосходил» не силой, а «следовал Божьей воле», поставившей его королем, и применял силу не ради насилия, а ради «выполнения Божественного намерения». При этом капиталист не то чтобы совсем отказывается от принципа своей божественности, он вполне согласен считать, что его богатство это знак божьей благодати. Но, в отличие от феодала, он дает работнику то ли реальный шанс, то ли его видимость, на то, чтобы улучшить положение и даже самому стать капиталистом – при соблюдении ряда условий.

Подходя к этому капиталистическому «обоснованию» со строгой логической меркой, мы, конечно, будем смеяться от утверждения «я тебя превосхожу, поэтому должен забирать больше». Это вызывает воспоминания о некоторых психологических экспериментах. Исследователи изучали, как влияет на поведение людей называние или неназывание причин. То есть стоит, скажем, к копировальному аппарату очередь из десятка студентов. Экспериментатор подходит и просит: «Пропустите меня, пожалуйста, без очереди». Ожидаемый нами результат – его, бывает, и пропускают, но редко – в 8 или 10 процентах случаев ЕМНИП. В другой раз он подходит и просит: «Пропустите меня, пожалуйста, без очереди, мне нужно копию сделать». И его пропускают более, чем в половине случаев. 

Для нас это смешно, поскольку ничего не изменилось, - ему и в первом случае нужно было сделать копию. Но для нашего сознания это звучит как причина, и поэтому его пропускают. Смеясь, нам при этом разумно понимать, что мы смеемся над собой, поскольку «я превосхожу, поэтому должен брать больше» точно такое же «обоснование без обоснования». У меня зеленые глаза, поэтому я должен забирать больше. У меня рост сто девяносто сантиметров, поэтому я должен забирать больше. У моего папы был миллион долларов, поэтому я должен забирать больше. Как одно связано с другим? Никак. Но именно так работает существующая капиталистическая система: капиталист (как класс) чем-то превосходит (пока не будем даже это оспаривать, пренебрежем этим утверждением), поэтому должен или может забирать больше. Какая связь между «превосходством» и «забирать больше»? Здесь тайна (с).

Если мы начнем сейчас придумывать, какая связь может быть, то стоит отдавать отчет, что это будут именно «придумки» и, значит, нечто, не относящееся к вопросу. То есть мы можем, например, вообразить капиталистов как героев книг Айн Рэнд: они и гениальные ученые, одновременно инженеры-изобретатели, одновременно трудолюбивые работники и даже корсары со своими талантами, словом, - мелкобуржуазный идеал. Ее героям, правда, не хватило талантов политиков, судя по тому, что они были вынуждены прятаться на скрытом острове, но, как известно, чтобы быть правдоподобным, образ героя должен содержать червоточинку (какой-нибудь, с буржуазной точки зрения, недостаток), поэтому допустим, что недостаток политических талантов отвечал именно за создание эффекта правдоподобности, смайл.

Отметим, то, что они, с точки зрения буржуа, идеальные, еще не дает им ни возможности, ни права изымать больше, и сама Рэнд в книге это показывает, ее героев последовательно ограничивают. Но после этого она показывает «вот зачем нужно давать больше»: герои отказываются трудиться на благо общества, как делали это раньше, и без них последнее (конечно же) впадает в ничтожество. В общем, вы соль земли, если соль потеряет силу, чем снова сделаешь ее соленою?

Опять-таки, не будем спорить с тем, точно ли они соль земли (выше мы уже договорились пока не ставить под сомнение подобные суждения). Обратим внимание, однако, что от «я превосхожу, поэтому должен брать больше» мы перешли к «я даю тебе больше, поэтому должен брать больше». Последнее тоже еще из разряда «пропустите меня без очереди, мне копию сделать надо», потому что если я даю больше, это еще совершенно не означает, что и брать я должен больше. Если я сажаю яблони, это не значит, что я должен претендовать на весь урожай с них, поскольку если я старик, то я могу умереть раньше, чем они дадут урожай. При этом подобное вовсе не означает, что я не стану сажать яблони. Сажая яблони, я даю тем, кто будет после меня, больше, чем они дадут мне (поскольку если я старик, то вполне могу быть уже мертв, мне нельзя будет ничего дать). Но это совершенно не означает, что я не должен давать им это. Это о совершенно разном – «в огороде бузина, в Киеве дядька». Но хотя мы все еще замечаем, что наш капиталист говорит чепуху, обратим внимание на трансформацию его позиции.

Из того, что он нас превосходит (у него 190см, а у меня-то всего 176), он уже не выводит, что поэтому будет брать больше. Он начинает задумываться о наших выгодах и говорит: «я 190 см, я могу для вас яблоки срывать, до каких вы не дотянетесь. Но поэтому я и брать хочу больше». То есть здесь он (Айн Рэнд) рассматривает капиталистов уже не как капиталистов, а как очень ценных работников. И неужели мы чужды признанию чужого величия? Конечно, нет. И мы отвечаем: «да, хорошо, ты прав. Но давай, в этом случае сравним, кто еще может эти яблоки доставать и как? Опять же, лестницы есть и так далее». То есть мы подходим к этому капиталисту (уже не капиталисту, а наемному работнику, судя по его обоснованиям) с теми же мерками, какие рынок рабочей силы предлагает пролетариату: ты говоришь, что можешь это и это, а хочешь то и то; ок, давай посмотрим и сравним. То есть в тот самый момент, когда капиталист заговорил о своей пользе и об условиях, на каких он готов приносить эту пользу, - он заговорил о себе не как о капиталисте, а как о наемном работнике. 

Мы же, когда говорим о капиталисте, не смущаемся его доходами, есть они или нет. По крайней мере, в той степени, когда мы уже коммунисты, а не носители буржуазного сознания, мы смущаемся отнюдь не доходами. Как писал еще Маркс, «даже равенство заработной платы имело бы лишь тот результат, что оно превратило бы отношение нынешнего рабочего к его труду в отношение всех людей к труду. В этом случае общество мыслилось бы как абстрактный капиталист». Если человек трудится больше других, вносит больший вклад, и если при этом желает взять себе продукт, эквивалентный вкладу, какая в этом беда? Разве не именно про это мы говорим, рассуждая о том, чтобы наемный работник сам распоряжался произведенным им прибавочным продуктом? Если кто-то своим трудом способен произвести на 10 миллионов современных долларов в год (трудно представить, как это возможно, но попробуем), то пусть себе и забирает это, разве нет? Разве дело не в том, однако, что капиталист забирает себе не то, что он произвел, а то, что произвели другие? Я думаю, именно в этом. Айн Рэнд говорит, что ее герои отличные работники. Ура! Лично я не только глубоко уважаю тех, кто умеет отлично трудиться, но, пожалуй, даже обожаю их. Приглашаем этих работников в наш коммунистический мир, где каждый вправе распоряжаться произведенным им. Или это капиталистам не понравится?

В той степени, в какой капиталисты именно капиталисты, им это не понравится. Суть капитала именно в том, чтобы можно было эксплуатировать чужой труд. Когда капиталист трудится и берет себе долю, эквивалентную его вкладу, - он трудящийся. И для него не будет никаких нравственных затруднений в том, чтобы перейти к более хорошей организации общества. Когда капиталист пользуется капиталом и наращивает его, чтобы присваивать чужой продукт, - он капиталист. И его место в обществе подлежит отмиранию так же, как исчезли феодалы.

Здесь ведь интересно, что у нас все еще революцию представляют как всплеск ненависти, злобы, кровавой войны и прочая, и прочая. Понятно, почему представляют так, - переход от отсталых форм к более прогрессивным раньше происходил именно так. Но капитализм учит нас: прошлые прибыли не гарантируют будущих. Один и тот же закон природы проявляет себя по-разному: когда космический корабль только отрывается от Земли, тяготение лишь мешает ему взлететь. Когда же корабль вышел на орбиту, то тяготение обеспечивает ему движение. Когда буржуазия бунтовала против феодалов, то источник власти (народ) мог только решать, кто именно будет его эксплуатировать. В том числе поэтому деление сил хотя и обеспечивало превосходство буржуазии, но не настолько большое, чтобы избежать крови. Но сейчас-то ситуация совершенно иная: 99,5% (или больше) против 0,5%.

Опять же, вспоминая те слова Энгельса, ненависть это начальный этап пробуждения самосознания в угнетенном. Поэтому мы приветствуем ненависть угнетенных, будь это народ, класс или другая группа: это хороший знак, они сознают себя, понимают себя уже как отдельных и, значит, идут к самостоятельности. При этом сама ненависть еще вполне может быть в духе буржуазной конкуренции: среди собеседников разве трудно найти того, кто думает, будто коммунизм это про то, какая группа будет сверху, какая снизу? Конечно, не трудно. Таких все еще масса. И при этом по мере того, как самосознание группы и человека развивается, он переходит к коммунистическому пониманию, и тут ненависть у него может сохраняться, но вообще-то это совершенно про иное. Коммунист как бы обращается к тому, кто еще капиталист или был капиталистом: «Хороший работник, говоришь? Это прекрасно! У нас труд – высшая радость! Мы создаем такое общество. Какой труд будешь выполнять?». От каждого по способностям (в том числе склонностям к тому или иному труду), каждому – по потребностям (в том числе по потребности трудиться именно так, как он желает).

А если бывший капиталист не пожелает трудиться (если живое существо не двигается, значит, оно болеет; хотя болезнь может быть связана с поведенческими нарушениями – выученная беспомощность, например, или что-то другое), то есть же в коммунистическом обществе что-то, что полагается для больных. Мне вспоминается детская книжка про «ИМС»а. Главный герой, подросток, тоже демонстративно не хотел трудиться, а желал развлекаться, и ему предоставили такую возможность, но он быстро обнаружил, что одному это скучно, а все его друзья были увлечены трудом (по вкусу каждого), и сам отказ главному герою в возможности трудиться – стал для него мучительным наказанием.

Я не знаю, как именно совершится революция перехода от одних отношений к другим. Я, собственно, не знаю и того, почему вообще капитализм у нас еще сохраняется. Я знаю просто, что эта революция произойдет, при том во всемирном масштабе, и это откроет самую лучшую страницу в истории человечества.

Те же самые буржуа, каких мы обсуждаем, рассказывают, что сейчас исчезают многочисленные посреднические цепочки, - товары приходят напрямую из Китая. Посредники не нужны. Вот и капиталисты в целом – такие же отмирающие посредники. Такой же ненужный и исчезающий класс.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic