aletheiaagathon

Category:

От чего психика защищает в случае с событиями 1933 года

Долгие мучительные голодные смерти миллионов людей вызывают внутренний конфликт не только у особо чувствительных или гуманистически настроенных людей. Для таких они, в самом деле, могут быть тяжелы особенно. Но масштаб и характер события разрушают психику даже наиболее узко и эгоистично мыслящих, тех, кто декларирует (возможно, не всегда в силу своего невроза), что ради собственного выживания готов пойти на любые зверства.

Связано это с тем, что голод 1933-го был вызван действиями собственного правительства, и это вызывает «сбой» на уровне базовой системы «свой-чужой», когда не понятно, кому доверять и насколько. Масштаб его был такой, что непонятно, как от этого можно спастись. Продовольствие изъяли у многомиллионного населения и потом не стали с ним помогать. А мы, в наших крупных городах, еще более уязвимы, нас даже наступление лета не избавит от продовольственного кризиса при нашей концентрации в десятки тысяч человек на квадратный километр асфальтированного пространства. Наши крупные города полностью зависят от поставок продовольствия, на складах магазинов хранятся запасы на 3-5 дней, а на крупных распределительных базах рядом с городами, может быть, еще на пару недель. И такие ситуации, как с тем голодом, у современного жителя крупного города активируют страх, который он старательно вытесняет: что, если с нами проделают то же самое?

«Такого не было, потому что не могло быть никогда», в общем, не худший вариант по сравнению с двумя другими. Один из них, напомню, формулируется как «так им и надо, наше выживание стоит того» (с разной степенью реверансов или искреннего сочувствия к жертвам, главное здесь представление о жизни, которая стоит того, чтобы уморить миллионы других голодом). Характерной чертой многих, идущих третьим вариантом, является то, что они тоже готовы «положить» пять миллионов, чтобы спасти, например, десять. Разница только в том, какие именно пять миллионов людей нужно положить, а какие десять, соответственно, спасти. Вспоминается то самое: «у нас маленькое разногласие по земельному вопросу – кто кого в землю закопает».

То, что первое является психологической защитой, представителям второго-третьего вариантов обычно ясно (механизмы психической самозащиты у других вообще заметнее, чем у себя, в силу самих принципов их организации). А вот со вторым-третьим ясности у них обычно меньше. Поэтому остановлюсь на них подробнее.

Они имеют общие черты, о каких я уже написал: оба варианта декларируют, что ради спасения жизней (своих или чужих) допустимо убивать других людей миллионами, в том числе морить голодом. Бравирует человек при этом жестокостью или говорит, что лучше бы, конечно, без смертей, а если со смертями, то не очень жестокими, - не очень важно. Последний, конечно, предпочтительнее, но если именно нам, в нашем мегаполисе, где мы живем, перекроют поставку продовольствия, мы пострадаем от голода или умрем в любом случае – а и тот, и другой на это готовы. И тот, и другой будут говорить, что «такова реальность, это жизнь». Может быть, даже борьбу за существование упомянут. 

Сходясь в главном (исходной посылке), представители второго и третьего вариантов расходятся в том, какие выводы следует из нее сделать. Третий вариант готов убить миллионы коммунистов и членов их семей (ради блага человечества) – то есть в том числе многих из тех, кто выбирает второй вариант. Соответственно, те, в свою очередь, пугаются и ярятся в ответ на представителей третьего варианта: убить нас хотите? Или хотите, чтобы мы умерли или не родились раньше?

Эта часть конфликта находится на поверхности. Каждый, кто участвует в этой психологической защите, знает, как это происходит. Однако одновременно она показывает нам, как сама защита и осуществляется: если эта часть находится на поверхности, значит, с ней («есть враги, желающие нас убить, и нам нужно не дать им спуску!») психика легко мирится, позволяя осознать. А вот что она прячет? На это я дал ответ в самом начале публикации: психика не может смириться с нашей принципиальной уязвимостью и отсутствием известных ей механизмов, какие могли бы нас уберечь.

Массовая культура подсказывает нам образы, в которых этот страх можно увидеть. Картины ядерного или эпидемического постапокалипсиса показывают, как люди выживают в условиях разрушения привычного нам мира. При этом они вводят облегчающий фактор: уменьшение числа людей. То есть они словно забрасывают человека из современности в мир условно диких лесов тысячелетие назад, и даже дают ему время на адаптацию: месяц или год он живет, в основном, за счет запасов, оставшихся от прежней цивилизации, а за это время обучается пользоваться другими инструментами. Это сценарное решение обходит, таким образом, вопрос, как могут жить миллиарды людей в условиях разрушения хозяйства. Вернее, отвечает на него: «никак». Без развитого сельского хозяйства, транспортной и логистической системы миллиарды жить никак не могут, следовательно, чтобы катапультировать главного героя вместе с былой реальностью в хозяйствование прошлого типа, 90-99% населения следует уничтожить. Собственно, как говорят, в 1000-м году н.э. на всей планете жило всего 265 млн человек. То есть примерно 3-3,5% от нынешнего числа.

Картины «зомбиапокалипсиса» отвечают на вопрос иначе. В них сценаристы разрушают существующее продуктивное хозяйство, но оставляют в живых (условно) большинство людей. Это число уменьшается (в том числе вследствие многочисленных взаимных актов агрессии, условно, многих «зомби» «люди» застрелили в голову), но медленнее, чем в первом случае, и, таким образом, герой вынужден выживать тоже каким-то примитивным способом в условиях деградации экономики, но ему в этом еще и постоянно мешают, и угрожают. Мудрость создателей таких фильмов особо проявляется в том, что ближайший прототип толп зомби, знакомый нам в реальной жизни, это не «чудеса» гаитянских шаманов, а жертвы многомесячного голода. В Поволжье в 20-х (видимо, и в пострадавших районах в 1932-33) деградировавшие от голода люди (разлагающиеся, пахнущие «ацетоном», тела; сниженное или почти отсутствующее мышление *мозг потребляет слишком много энергии, которой нет из-за отсутствия еды*; испачканные собственными или чужими испражнениями, какие могли продолжаться почти постоянно из-за употребления в пищу суррогатов) сбивались в группы, какими то ли бесцельно, то ли в поиске еды слонялись по округе. Их число уменьшалось от голода, даже если их не убивать, но и в «зомби»-фильмах герои обычно находят места, где таких «конкурентов» мало, и прячутся от них, переходят к стадии, с которой в фильмах первого рода обычно сразу начинают – выживание современного человека в мире, где доступно только деградировавшее хозяйство прошлого. При этом снаружи маленького обжитого мирка всегда много опасностей, и ходить там следует очень осторожно и не часто. Да и если не ходить, то угроза «извне» всегда может вторгнуться вновь.

А «вампирские» фильмы вовсе воплощают на экране марксистский взгляд на устройство общества, только или поверхностно усвоенный, или вовсе не усвоенный, или популяризаторский, или наоборот, тайком дискредитирующий, или еще какой – не важно в этом контексте. Важно, что как Маркс постоянно сравнивает капиталистов с кровопийцами, сосущими прибавочный труд рабочего, а по сути его собственную жизнь и, тем самым, его жизненные силы – так и вампиров нам рисуют обычно какими? Могущественными, более сильными, более ловкими, не более умными, но более опытными в силу долгой жизни и образования; соединенными в разветвленную координирующую друг с другом сеть, держащимися в тени, зачастую высокопоставленными или коррумпировавшими высокопоставленных.

Это может описывать разные временные эпохи, например, недавнее (трехсотлетней давности) прошлое: вспомним графа Дракулу, «Интервью с вампиром», где кровососы были изображены аристократами. Может говорить о современности: например, «Блэйд», где вампиры-иерархи изображены примерно как совет директоров крупной корпорации, а Дьякон Фрост молодым амбициозным карьеристом. Или даже будущее: в фильме «Воины света» вампиры являются главной действующей силой (не прячущейся) и прямо используют людей в качестве скота для еды, при этом ищут пути, как бы обходиться совершенно без них (синтетическая кровь).

В «вампирских» фильмах выживание выглядит несколько иначе. Во-первых, сами капиталисты могут быть более или менее дружелюбно настроены по отношению к людям. В «Сумерках» одни пытаются обходиться вовсе без человеческой крови или получать ее «гуманно», другие – не останавливаются перед жестокостями и убийствами, а даже и радуются им. В «Воинах света» главный герой тяготится своим положением члена вампирской элиты и пытается найти способ снова стать человеком, дочь верховного иерарха убивает себя, лишь бы не быть капиталистом, как ее отец. Сам же главный магнат, напротив, своим положением не смущается, а превозносит его и характеризует себя (вампиров-капиталистов) как более совершенный вид по сравнению с людьми, лишь немного погрустив о смерти дочери.

Во-вторых, люди могут или бороться с вампирами (порой с участием самих капиталистов, как в «Блэйде»), или сами стремиться стать ими, или не подозревать об их существовании (где это тайна), или покоряться им (как крестьяне графа «Дракулы», не осмеливающиеся ни напасть на него, чтобы истребить, ни покинуть эти места, а лишь отдающие время от времени дань, какую сам кровосос забирает, и пытающиеся скрыть и замаскировать свое богатство, на какое он посягает, - в этом случае кровь, жизнь). Соответственно, борющиеся против могут предавать свою сторону. Те, кто хочет стать вампиром, тоже могут быть преданы и обмануты – пообещали «обратить» (тоже сделать капиталистом), а при этом просто высосали досуха («использовали») и умертвили, когда стал больше не нужен. Не верившие в вампиров бывают шокированы, узнав о них. А ранее покорные или стараются помочь, хотя бы советом, тем, кто борется, или даже сами вдруг собираются и выступают в борьбу, если почувствовали силу или увидели шанс.

В-третьих, «Воины света» особенно характерный фильм, поскольку ставит вопрос: что если люди (мы) больше будут не нужны капиталистам, у которых и так уже вся власть, сила и полное отсутствие жалости к нам? В других фильмах сами вампиры часто прямо говорят, что нужно контролировать число капиталистов, чтобы их не стало слишком много, и они не истребили всех людей, не уменьшили «кормовую базу». В «Воинах света» сначала показывают, что происходит, когда капиталисты размножились чрезмерно: людей (эксплуатируемых) не хватает на всех, и вампиры начинают воевать друг с другом, в том числе впадая в ничтожество от голода (изображают отвратительно выглядящих дегенерировавших от голода особей), уничтожая друг друга, в том числе массово (характерная сцена, где голодных и дегенерировавших вампиров, включая дочь главного иерарха, в огромном числе выводят на солнечный свет, где они погибают). А потом показывают ситуацию ненужности людей: изобретения и запуска в производство синтетической крови. Она тем интереснее, что, по сути, показывает, как научно-технический прогресс сделал эксплуатацию (питье крови) более не нужной в том обществе. И одновременно совмещает это с нахождением способа превращения вампиров обратно в людей: в фильме капиталисты исчезают один за другим, и некоторые при этом гибнут, будучи растерзанными другими буржуа и своими прислужниками, а другие становятся людьми – исцеляются.

Конечно, что такое массовая культура? Фу! Хотя сам я к ней так вовсе не отношусь. И вот такие ужасы, которые человек знает, но не позволяет себе осознать, в подобных фильмах рисуются порой очень талантливо. 

Какой главный ужас современного человека (нас), который мы вскрываем и в его защите от принятия массового голода 1932-33, и в его просмотре таких апокалипсис-фильмов? Современный человек понимает, что полностью зависим от других людей (кто сумеет выжить натуральным хозяйством и найдет нужное для него пространство? А если сумеет таким выжить, то будет этому радоваться, а не вспоминать поминутно «потерянный рай»?). При этом он не понимает ни природы своей зависимости, ни того, как она осуществляется, ни принципов работы этого огромного механизма, связывающего нас, и уж совершенно точно не чувствует себя в состоянии как-то влиять на него и контролировать – проводящиеся время от времени выборы в смягчении этого состояния помогают, но не очень сильно. И при этом современный человек (мы) очень боится тех, кто его окружает. За подтверждениями этого страха дальше блогосферы ходить не нужно: боятся «трампистов», боятся ЛГБТ, боятся фашистов и коммунистов – чтобы не уходить с примерами далеко от контекста моих последних нескольких рассуждений.

Эти самые современные люди (мы) ищут спасения в групповой идентичности и надеются, что, объединившись, они как-то смогут спастись: например, «хорошие люди» уничтожат «коммунистов». Но их страх не уходит. И не только потому, что они боятся, вдруг «хороших людей» окажется мало или плохо вооруженные, или слабые. Фильмы про «зомби» и «вампиров» показывают им, что самый близкий человек неожиданно оказывается врагом, не желающим ничего кроме их собственного мяса и абсолютно неумолимым. Как вам истории про мальчика, убившего своего трехлетнего брата и съевшего его? В википедии есть его фото. Или про то, как убивали своих престарелых родителей? Те, у кого родители еще живы, могут представить, как несколько месяцев вместе с ними они голодают и непроговариваемо все вместе приходят к выводу, что старикам можно и умереть, а остальным следует жить. Не говоря ни слова, их мать или отец ложатся на лавку лицом к печи и ждут. А их ребенок подходит к ним и проламывает череп. Потом это тело разделывают на части и варят, чтобы дети и внуки могли жить. 

Ужас как тех, кто оправдывает подобное, так и спорящих с ними, приписывающих все «коммунизму», в том, что их групповая идентичность совершенно ничему не помогает. Они смотрят на этот страшный эпизод в истории и понимают, что из двух миллионов, умерших от голода, и пяти миллионов, спасшихся, порой, ужасными поступками, не все были врагами Советской власти. Многие относились к ней нейтрально или лишь с небольшим негативом, а кто-то даже и с некоторым позитивом или открытой поддержкой, но просто не входил в органы власти, какие имели паек другого рода. Аркадий Бабченко повторяет рефрен «Родина бросит тебя, сынок. Всегда». И в таких историях или в мыслях о ленинградской блокаде, где, возможно, сотни тысяч в самом деле были брошены, чтобы потом проще кормить остальных, всех, выбирающих психологическую защиту агрессивной групповой идентичности (не обязательно связанной с Родиной, речь же о любом начальстве крупного группового организма), по-прежнему грызет вытесняемый страх: что, если кто-то неведомый, могущественный и облеченный властью, из верхушки их собственной группы, которой они так истово служат, бросит их самих с близкими в это пекло, и никакая война с «врагами» не поможет?

Решать конфликты такого рода психика современного человека не может, потому что базируется на главном, сопоставимом с экзистенциальным, ужасе: он (мы) не может без современного общества и его хозяйствования и получает множество благ в современности, но это означает как то, что он не объемлет его, не понимает, не контролирует, а при этом боится кого-то, кто облечен огромной властью, а значит, влияет или может влиять на жизнь фундаментально.

Современная идеология не предлагает решений этого ужаса, или мне они, во всяком случае, не известны. Попытки подготовиться путем строительства бункера выполняют функцию «костыля», больше имитации защиты от ужаса, чем его реального устранения, поскольку если случится ситуация, где этот бункер понадобится, ситуация в любом случае будет для человека ужасной. 

Поэтому все, что остается человеку, пока его психика еще может себя защищать, это либо не касаться этого вопроса (вариант 1) и подходить к нему не ближе, чем в массовом кино; либо пытаться спастись в той или иной групповой идентичности (варианты 2,3), надеясь бессознательно, что он, во-первых, выберет себе правильную сторону, которая победит и сама будет убивать других ради своего выживания; во-вторых, что он не окажется в числе «щепок», которые летят и которыми пренебрегут его собственные «товарищи по оружию», на которых он столь сильно надеется.

Конфликт такого рода остается вытесненным человеком не только в силу его труднопостижимости и слишком большого уровня масштаба для обычного гражданина. «Обычному» человеку банально некогда думать о подобном. Он занят конкуренцией. Он конкурирует на индивидуальном уровне (чтобы быть принятым желанной им группой, чтобы занять более высокое место в желанной им группе). Он конкурирует на групповом уровне (чтобы он и его друзья заняли более высокое место; чтобы его компания процветала, а другая пошла ко дну; чтобы его страна процветала, а другие пошли ко дну, ну, или процветали поменьше, или хотя бы просто не утопили нашу). И даже если он идет к психологу или психотерапевту, где, казалось бы, может думать о себе и о главном в своей жизни, то, учитывая такую же подверженность психологов существующим общественным отношениям, будет заботиться больше опять-таки о вопросах конкуренции (в семье, другой группе или обществе), а не о чем-то более фундаментальном. Поэтому в современном обществе для «обычного» человека внутренний конфликт такого рода обречен оставаться не только неразрешенным, но даже и неосознаваемым. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic