aletheiaagathon

Categories:

«А мог бы быть вулканологом» (с)

Я писал, что сильными сторонами советской либеральной идеологии были культ лучшего (выраженный в превознесении конкуренции) и глобальность (приоритет лучшим в мире). Оборотные стороны этих достоинств, в основном, тоже ясны и понятны, но на одной из форм деградации я хочу остановиться. Результатом действия советских либералов стало, в том числе, уменьшение производительности труда.

Это может казаться странным, учитывая их декларируемое стремление к росту, но стоит учитывать, что это, как и многое другое, произошло «само». То есть как бы без их участия и едва ли не вопреки их воле. То есть, скажем, дефицит исчез в 1992-м не потому, что они запретили большинству населения покупать дорогие продукты, а потому что это «само» - рынок – и кто беден, тот сам дурак, что не богатый («если ты такой умный, то почему такой бедный»). Пальмовое масло заменило в рационе сливочное, а курица заменила говядину не потому, что советские либералы так велели, а – «само». Количество убийств возросло в 2,5 раза по сравнению с 80-ми, и за 1992-2009-й годы было убито на 260 тыс человек больше, не потому, что их расстреливали «либералы», а они «сами»: кого-то взрывали в автомобиле конкуренты, а кого-то убивали в пьяной драке. То же самое и с производительностью труда.

В качестве эпиграфа и заголовка к публикации выношу слова главного героя одного из популярных фильмов. Кто вспомнил, какого, у того хорошая память. Кто не вспомнил, тому я сообщу: это рефрен, время от времени (один раз за 1-2 серии) повторяемый Сашей Белым в сериале «Бригада». Это один из способов, каким создатели фильма, используя «бандитскую романтику», отваживали впечатлительных молодых людей от такого вида карьеры: «даже такой крутой человек, как Саша Белый, и тот предпочел бы быть вулканологом! Только судьба по-другому сложилась». А в каком контексте эти слова использую здесь я, станет ясно ближе к концу публикации.

Под катом около 12 тысяч знаков, если кого-то это огорчит или обрадует

Я не проверял сведения, сообщаемые этой картинкой. Я не знаю, точно ли это данные ОЭСР, и верно ли они изложены. Но я отношусь к ним с доверием, поскольку они совпадают с тем, что я время от времени слышу из разных источников: производительность труда в нашей стране составляет примерно 37% от уровня США и, таким образом, разрыв существенно возрос с позднесоветских времен, когда показатель составлял 53-55%.

Так как сейчас политэкономию изучают реже, и так как в интернет-беседах я иногда встречаю непонимание по этому вопросу, то на всякий случай остановлюсь подробнее на пояснении, прежде чем переходить к рассуждению.

Непонимание формулируется обычно так: «Какой смысл мерять в «тугриках»? Американский парикмахер возьмет 10 долларов, российский – 300 рублей. Вот и вся разница. Сейчас и станки импортные, и организация труда, как в любой зарубежной компании. Производительность труда можно считать только в штуках, а в деньгах – это кто сколько «зарядит». То есть в денежном выражении видят, прежде всего, спекулятивный фактор.

Этот нюанс, разумеется, тоже следует иметь в виду, однако только на фоне того, что предметом измерения является человеческая рабочая сила и эффективность ее использования и приложения. И в этом смысле не имеет значения, какие «тугрики» используются для расчета. Доллары США фигурируют только потому, что из всех валют являются наиболее распространенной и общеупотребительной, а потому именно в ней и удобно учитывать – это облегчает задачу исследователей. Двести лет назад мерили бы граммами золота, а сейчас – долларами США. При этом валюта не должна скрывать от нас главного: интересует нас человеческая рабочая сила.

Маркс ввел это понятие по аналогии с «лошадиной силой», какое уже использовалось в его время в физике. Правда, в отличие от «лошадиной силы», «обычная человеческая рабочая сила» не была позднее приведена к какой-то другой, объективно проверяемой, единице измерения, вроде Ватт, и это смущает скептиков, видящих в таблице «тугрики». Однако в любом случае имеется в виду «сила среднего человека, не обладающего никакими особыми знаниями и навыками». Для примерного измерения этой условности достаточно.

Представим себе крестьянина, обрабатывающего землю мотыгой. Если считать его неумелым и взять за единицу, то опытный и выносливый – составит пару единиц. Это иллюстрирует такой фактор производительности труда, наиболее нам привычный, как искусность работника. 

Если вместо мотыги крестьянин будет пахать с лошадью, запряженной в соху, производительность составит уже 10 единиц или более. С плугом вместо сохи – двенадцать единиц и более. С примитивным трактором – 40 единиц. С современным трактором – сто пятьдесят и более. Это иллюстрирует такой фактор производительности труда, как – используемые орудия.

Если трактор часто ломается и стоит без дела из-за отсутствия горючего либо из-за того, что тракториста часто отзывают с рабочего места, он, может быть, даст всего сто единиц. Если же регулярно обслуживается, тракторист всегда достаточно свеж, чтобы работать хорошо, - будет двести. Это показывает значимость организации труда.

Если этот трактор работает в «зоне рискованного земледелия», то оставим те же двести единиц. Однако в черноземье, в силу большей плодородности почв, тот же самый труд даст четыреста единиц. Это иллюстрирует значимость природных условий.

Однако представим, что в черноземье используются плохие семена, мало удобрений, да и севооборот организован плохо. В этом случае, пожалуй, будет вновь двести или триста. А в «зоне рискованного земледелия», где, однако, внедрены лучшие и современнейшие научно-технологические решения, труд может дать тоже уже не двести, а триста или четыреста единиц. Это показывает значимость науки.

Загвоздка в том, что здесь мы сравниваем пока двух людей, занятых одним видом деятельности, и разница в их продуктивности понятна человеку из первых абзацев, ради которого все это и написано. Непонимание начинается, когда переходят к сравнению двух людей, занятых разными работами. Например, один пишет научные работы, а другой водит трактор: кто из них производительнее? Обычный ответ (а одновременно и способ измерения) – это рассматривать рабочую силу как товар. А все товары обыкновенно находят некую равновесную цену. Да, бывают желающие запросить и в пять, и в десять раз больше реальной стоимости, иногда они ее даже получают, однако в масштабе миллиардов сделок все крайние значения нивелируются, и цена стремится к некоему среднему уровню, какой и воспринимается справедливым. Соответственно, если инженер зарабатывает сто тысяч долларов в год, а рабочий на конвейере сорок, то труд первого можно считать в два с половиной раза более ценным – производительным. И даже если мы говорим в этом контексте о двух парикмахерах, один из которых стрижет в Нью-Йорке за 10 долларов, а другой за 300 р в Москве, то как среднее это соотношение будет по-прежнему справедливым: тот, кто постригает, в основном, брокеров и юристов с Уолл-Стрит, будет зарабатывать больше, чем тот, кто постригает рабочих в Детройте. Это выгода, которую он, как и другие члены общества, получают от более производительной структуры экономики в их стране. Но рассмотрим, продолжая примеры с двумя крестьянами.

Представим, что один из них занят исключительно возделыванием земли, а другой незначительную часть времени (скажем, 5%) уделяет выведению и отбору наиболее продуктивных семян, анализу техник собственной работы и технологий растениеводства. По сути, это разница между тем, кто использует научные достижения, и не использует. То есть разница примерно вдвое в нашем примере. Первый работает исключительно на земле и вырабатывает 200 единиц. Второй работает на земле лишь 95% времени и потому, казалось бы, должен выработать лишь 190. Но благодаря вдвое возросшей результативности на самом деле он выработает 380.

Более того, будучи хорошим соседом, он даже охотно делится и семенами, и другими своими открытиями, а берет за это небольшую плату в размере, скажем, 10% от урожая. Его сосед, конечно, охотно соглашается: вырабатывая вместо 200 единиц 400, он, даже отдав 40, все равно в выигрыше – его выработка составляет 360 единиц. Изобретательный и наблюдательный тоже в выигрыше – его выработка составляет уже не 380 единиц, а 420. Таким образом, это иллюстрирует выигрыш в производительности, какой получает регион с более развитой наукой. Я говорю о регионе, поскольку мы сравниваем не отдельных людей уже, а экономики целиком. И мы вполне можем представить условный пример, где в экономике 95% людей заняты ручным трудом, а 5% усовершенствованием. И, таким образом, будем говорить, что эта экономика будет выигрывать у другой, где все 100% заняты ручным трудом, а знания импортируют.

В нашем примере разница невелика – всего 15% (между 360 и 420) – но только потому, что наш изобретательный фермер очень щедр. В реально существующих сейчас условиях он брал бы 10% за семена, 10% за технологию эксплуатации трактора, 10% за технику организации собственного труда и 10% за агрономические знания севооборота. Его сосредоточенный на физическом труде сосед отдавал бы, таким образом, уже 160 единиц из 400 выработанных и все равно был бы доволен: 240 намного больше, чем 200. А фермер-агроном имел бы, таким образом, 540, и разница была бы более чем двукратной. Собственно, в этом, к сожалению или счастью, разгадка возросшего отставания нашей страны от США, и здесь я перехожу к рассуждению.

Сопоставим вновь производительность труда в нашей стране и в США: в 80-х 53-55%, в 2017-м – 37%. Что изменилось?

В плане природных условий США имеют преимущество. Со времен Адама Смита плодородность тамошних земель вызывает восхищение и благоговение. Что говорить, если мы читаем рассказы о русской крестьянской жизни, о том, как значима была роль коровы-кормилицы, как важна была лошадь; а потом смотрим на их современников за океаном и узнаем, что они даже не считали нужным следить за своим скотом: просто выпускали их пастись, а когда нужно, использовали по своему усмотрению. И неизбежная доля потерь их не смущала – размножался скот слишком хорошо, чтобы об этом стоило беспокоиться. Это касалось как коров (отсюда такая невероятная в Европе «народная» еда, как стейк), так и лошадей (мустангов, стадами пасущихся в прериях, мы помним и из приключенческой литературы). И даже при худшем ведении хозяйства, чем в Англии, североамериканские колонисты могли похвастаться не меньшими урожаями, - а сельское хозяйство было основой богатства стран еще двести лет назад. Добавим к этому обширную морскую береговую линию и удобство судоходных рек (водный транспорт был основой торговли и распространения технологий еще 150 лет назад). А так как мы говорим о современности, о нынешней производительности труда, то упомянем, что даже нефти США добывают примерно столько же, сколько Россия. То есть ок, природные условия в США более благоприятны. Но это же не изменилось за 30 лет? Значит, смотрим дальше.

Организация труда и искусство работников? Говорят, что в 80-х рабочие могли и пьяными к станку выйти, а сейчас такого почти (или совсем) не происходит. Хвастаются, что нынешние рабочие очень хороши, даже выигрывают World Skills. Значит, отрыв должен был уменьшиться. А он увеличился? Значит, не в этом дело.

Станки хуже? С одной стороны, говорят, что уже изношенные советские станки были основой промышленности еще двадцать лет после распада Союза. С другой стороны, говорят, что потом-то все-таки обновление было. То есть можем оставить знак вопроса как отметку неясности, но перейдем дальше.

Что осталось? Наука. Технологии. Инженерный корпус. И, как минимум, один (и, вероятно, главный) источник отставания в этом мы нашли. 

Мы можем радоваться, что в нашей стране производится два миллиона автомобилей каждый год. Это впятеро меньше, чем в США, но третий-четвертый показатель в Европе. Однако мы смотрим, кто и где конструирует автомобили, производимые у нас, обнаруживаем, что за рубежом: в Японии, Корее, Франции и других странах. Наиболее квалифицированные и важные задачи выполняют за рубежом, в нашей стране расположены сами заводы (уже неплохо) и рабочие, которые под контролем немногочисленного административного персонала по зарубежным технологиям и стандартам организации труда выполняют наименее квалифицированную (значит, наименее производительную) часть работы. 

То же самое будет касаться авиастроения (с поправкой на то, что его масштаб в принципе намного меньше в нашей стране сейчас, нежели в советское время), компьютерной техники (уже в 1988-м в СССР было произведено более 50 тысяч персональных компьютеров, это количество год от года возрастало и остается недоступным для современной России и поныне) и даже тех самых селекционных институтов, которые были разгромлены в 90-е, и в силу отсутствия которых семена в основном импортируются. Скажем, для сахарной свеклы этот показатель составляет 92-95% - лишь 5-8% семян отечественного происхождения. 

КБ и НИИ были разорены, обескровлены и расформированы. Значительная часть лучших работников уехала, оставшиеся лучшие были полностью лишены или существенно ограничены в средствах, а средние и худшие часто переквалифицировались в «челноков».

Таким образом, когда мы говорим о том, что производительность труда в нашей стране почти втрое уступает таковой в США, мы не имеем в виду, что наши рабочие плохи. Может быть, чем-то они (мы) и уступают. Но едва ли сильнее, чем в советское время, а тогда отставание было «лишь» чуть менее, чем двукратным. В первую очередь, мы имеем в виду, что две страны существенно отличаются структурой своих экономик. В одной из них больше доля занятий, требующих высокой квалификации, в другой – меньше. И за последние тридцать лет стала существенно меньше.

В соответствии с тезисом советских либералов о том, что выживать должны только лучшие, а проигравшие конкуренцию должны уходить (или умирать), структура нашей экономики была изменена, был взят курс на деградацию. Вместо среднего ученого – средний (а часто плохой) продавец на базаре с соответствующим уменьшением производительности его труда. Вулканологи оказались в новом экономическом укладе не востребованы. Как и физики, химики, многочисленные инженеры. Всем им было сказано, что они не нужны: кому-то, когда он закончил обучение и не смог найти работу; кому-то еще и до момента окончания им школы и поступления в университет. Зато уже не одно десятилетие мы слышим, как говорят: «у нас слишком много людей с высшим образованием. Нам не нужно столько, у нас нехватка рабочих. Нам нужны квалифицированные рабочие».

Теперь мы можем понимать, кто эти «нам», кому не нужны ученые и другие люди интеллектуального (высокопроизводительного) труда, и почему им нужны рабочие, для чего они ломали общество и переводили его на более низкий уровень по сравнению с тем, какой оно занимало. Можем понимать, какая роль была отведена нам, рожденным во всех странах бывшего СССР, и почему Саше Белому так не повезло (без всякой иронии, судьба его очень печальна, как и его друзей).

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic