aletheiaagathon

Category:

О свободе воли

Одна из самых больших загадок – как может существовать свобода воли в мире, всецело контролируемым кем-то? 

Если отвлечься от Божественного, а рассмотреть это на человеческом примере. Допустим, некто говорит своему ребенку: «Делай, как хочешь, а я тебя поддержу». Вроде бы, дал свободу? Но, мне кажется, не совсем. Всякий такой родитель волен взять свое слово назад: не понравится решение ребенка, и запретит ему. И даже если родитель честен и будет верен своему слову, есть «поддержка» и «поддержка». С иной «поддержкой» и запрета не надо – все рассыплется. Таким образом, на человеческом уровне свобода, которую кто-то дает, не есть настоящая свобода: если кто-то дает, то может и забрать или ограничить. Настоящая свобода только та, которую могут взять и отстоять сами.

В случае с людьми мы можем представить вариант настоящей свободы. Некто, независимый экономически и эмоционально, имеет оружие и силы, чтобы защитить себя и других, - другому человеку или нельзя ограничить такого вовсе, или это будет связано с «неприемлемым ущербом» для другого, так что он и пытаться не станет. Но когда речь идет о всемогущем, который одной мыслью в состоянии лишить и оружия, и экономики, и эмоциональной независимости, а обратить все думы человека в одну сторону. Какая может быть свобода воли, и где ей место? Самостоятельное ограничение всемогущим своей силы здесь не работает – как в примере с родителем и ребенком – сегодня ограничил, завтра снял запрет.

Понять тех, кто в этом случае романтизирует Денницу, мне совсем не сложно – «безумству храбрых поем мы песню». Начать бунт, обреченный на поражение, заранее зная, что случится именно так, и результатом будут вечные мучения – в человеческом понимании для этого требуется большая сила духа, большая любовь к свободе и самоотверженность – и то, и другое, и третье добродетели, ценимые в христианстве. А здесь они тем ценнее, что проявляются без помощи всемогущего Творца, а вопреки Ему, только из собственных возможностей.

Если на человеческом уровне мы скажем, что настоящая свобода – та, для которой не надо ничем жертвовать, то понять христианское учение нам будет еще сложнее. Что же это за свобода, плата за которую – вечные муки? Это как рабовладелец скажет рабу: ты, конечно, можешь попытаться бежать; но все равно не убежишь, а я потом тебя запорю и скормлю муренам. Некоторые все равно попытаются убежать: кто-то в надежде, что владелец солгал, и возможность убежать существует; кто-то потому, что предпочтет мучения и смерть жизни в рабстве. А большинство будет покорно страдать. 

И, снова возвращаясь к примеру с родителем и ребенком, желая узнать свободный выбор, следует предоставить полную независимость. Если за какие-то речи полагается уголовное наказание, то мы скажем, что свобода слова ограничена. И понять тех, кто, как Лютер, говорит, что свободы нет, а есть только выбор, то ли дьявол оседлает человека, то ли Господня воля, - в христианском учении легко. А вот понять свободу воли – сложно. «Ибо, когда вы были рабами греха, тогда были свободны от праведности. Какой же плод вы имели тогда? Такие дела, каких ныне сами стыдитесь, потому что конец их – смерть. Но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец – жизнь вечная».

В материалистической картине мира центр Вселенной и звезды имеют большие силы, но не имеют воли, чтобы их реализовать. В связи с этим стремление человека покорить и обуздать эти силы, использовать для своего блага является намерением овладеть инертным веществом, придать ему собственную волю. А вовсе не является столкновением двух воль, когда человеческая бунтует против чьей-то всемогущей. Поэтому в материалистической картине свободного человека представить легче, а в христианской – сложнее.

Но, может быть, загвоздка или трудность только в том, что здесь я имею в виду некую свободу «вообще»? Представим, что человек экономически и эмоционально независим от другого человека, имеет оружие, чтобы защититься – свободен от него. Свободен ли этот человек также и от смерти? Нет, не свободен. Свободен ли от боли, болезней? Нет, не свободен. От своих привычек и представлений? Нет, не свободен, а скорее, действует в соответствии с ними, является их рабом. 

То же самое касается и ребенка, которому родитель дал полную свободу: будучи свободен от родителя, ребенок не только будет рабом своего тела и привычек, но еще и сверстникам или встреченному лукавому человеку. Поэтому, может быть, сам вопрос о свободе воли не имеет смысла, если мы не будем уточнять «свобода от чего» или «свобода для чего»? Не будучи христианином, человек считал себя свободным от Бога, но был рабом греха. Став рабом Божиим, освободился от греха и стал свободным для истины.

Если рассуждать в таких человеческих категориях, то в этом по-прежнему есть безнадежность (никогда не быть свободным, а всегда только рабом), но при этом и разумность: если все равно рабы, то не лучше ли быть рабом хорошего господина (Бога), чем плохого (греха)? Не лучше ли быть рабом тому, кто вознаграждает истиной и радостью (Богу), чем тому, кто отплачивает болезнями и страданиями (греху)? Рабом тому, кто даст жизнь вечную во славе Божией, нежели тому, чьи поступки и упомянуть стыдно, и служение кому закончится смертью и тленом?

При этом материалистическая картина дает и надежду: если не мы, то кто-то после нас может быть и свободен, и при этом бессмертен. Ожидаю встретить возражение: смерть человек никогда не победит в материалистическом мировоззрении. При этом надежда на то и надежда, чтобы всегда быть в сфере пока непроверенного и неизвестного. «Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении». Христианство же обещает бессмертие и радость, и славу, но – не свободу. Все перечисленное и многое другое хорошее – прилагается к рабству, к служению.

Может быть, однако, не стоит заботиться о мыслях «свобода от чего», а сосредоточиться на «свободе для чего»? Представим такого свободного человека, как мы описывали: он и независим, и способен защитить свою свободу, и свободен от греха (праведен), а при этом сосредоточен на достижении своих целей, будь то любовь или забота, или помощь. Он хочет иногда по утрам поспать подольше, но встает, потому что обещал помочь. Он делает не то, что хочет, значит, не свободен, однако делает то, к чему стремится, - к своей собственной цели, и значит, его можно назвать рабом своей цели. Однако может ли быть рабом своего собственного стремления, своей собственной цели, своего желания – кто-то, кроме свободного человека? Нет, не может. Только свободный человек может стремиться к своим целям.

И, мне кажется, здесь я и могу найти ответ на вопрос, как человек одновременно может обладать свободой воли и при этом быть рабом Божиим. Если я хочу быть правдивым, хочу служить истине, хочу воплощать любовь каждым моим действием, быть справедливым, как Отец наш небесный, то не отдаю ли я себя в рабство этим стремлением? Делать уже не то, что сиюминутно, каждым импульсом, хотел бы, будучи полностью свободным, а то, что будет воплощать лучшее и главнейшее, и потому быть рабом этого лучшего и главнейшего. Я порабощаю не только свои импульсы, но иногда могу пострадать и еще быть ограничен в части свободы, реализуя главное. Но, таким образом, я буду приносить «свободу от» в жертву «свободе для».

Хочешь хорошего – стремись к Богу, стремись быть с Ним, стремись быть в Нем. Хочешь плохого – удаляйся от Него.

Благость Бога такова, что Он позволяет существовать даже тем, кто отвернулся от Него и хочет быть абсолютно чуждым Ему, устраивать совершенно иначе. Будучи всемогущим, не мог бы Он разве уничтожить и Люцифера? Наверное, мог бы. Но не только людям, стало быть, «и солнце, и дождь посылает праведным и неправедным», а самому Люциферу и аггелам его позволяет быть, пусть они бунтуют против Всевышнего.

Человеку, в отличие от дьявола, дана даже способность творить, и создавать, если он пожелает, свой мир, с азартными играми и блудницами. С той оговоркой, что «что от человеков, то разрушится, а что от Бога, то стоять будет».

Все перечисленное, следовательно, проявления великой благости Всевышнего. Но, может быть, необратимость решений говорит против Его любви к своему творению? Если продолжать пример с человеком-родителем и ребенком, то разве не дал бы любящий отец возможность ребенку раскаяться в любой момент? Наверное, дал бы. Мы это и в христианском учении знаем: пока жив человек и не закоснел в грехе, может вернуться к Богу. Но когда вступает в дело фактор вечности, как быть? Отчего только в земной жизни человек может раскаяться? Отчего только тогда, когда лишь в земной жизни видит следствия пороков и грехов, а когда окажется в геенне, то уже будет поздно? Разве всемогущий не проявил бы свою благость и совершенную любовь, пожелав спасти даже оттуда? А так как он всемогущий, то пожелав, и спас бы.

Так как в совершенной любви Всевышнего я не сомневаюсь, то следовательно, перехожу к размышлениям о Люцифере и человеческих душах. Может быть, дьявол имеет такую власть, что кто к нему попал, того он уже не выпустит, и даже Всевышний не может с этим ничего поделать? Нет, вряд ли. Всевышний всемогущ, и сам дьявол не имеет власти больше, чем Господь ему попускает. Тогда почему души грешников будут вечность в геенне?

Видимо, потому, что они сами себя к тому времени погубят. Кто не раскаялся даже на смертном одре, уже не раскается никогда, это душа, принадлежащая дьяволу. И не потому, что дьявол имеет какой-то договор с Богом на этот счет, и не потому, что дьявол имеет власть не выпускать, даже если Господь пожелает. Наоборот, Христос может спуститься в ад и спасти каждого, как спасает на земле. Но душа такого грешника принадлежит дьяволу, потому что сама хочет этого. Закоснел человек в грехе, стремится к нему, жаждет его больше собственной жизни, а спасения и добра не хочет. 

В сущности, кого больше всего беспокоит необратимость? Тех, кто сам себя еще не знает, не уверен в себе и своих представлениях, не знает или не имеет собственного «стержня» или принципов. Для такого человека необратимость страшна, поскольку «а вдруг я всего не знаю? А вдруг я принял неверное решение? Как же может быть, что я не смогу его изменить?». Если же представить, что человек подобен небесным телам и имеет собственный центр, то имеет и собственную сущность. И когда он познал собственную сущность и увидел ее, то необратимость сама по себе едва ли будет его беспокоить. Хотя возможность оказаться принадлежащим греху в момент смерти и не быть способным раскаяться – будет пугать, вероятно, всегда. Отсюда будет и стремление всегда быть настолько чистым, насколько возможно. А поскольку, говорят, и святые были грешны, то уповать на милость Христа и ею спастись.

Те же, кто уготован к геенне, вероятно, и живут по греху, и в Христа не верят. Есть те, у кого закон «начертан в сердце», и они живут в соответствии с ним и потому могут спастись, даже не зная Христа. Есть те, для кого приходил Христос, кому нужна Благая Весть и помощь самого Спасителя (это в том числе я, полагаю, поскольку хотя я и слышу голос Божий, но без Церкви Христовой слишком слаб, чтобы следовать ему). И есть те, кто и закон не соблюдает, и Христа отвергает, и даже жаждет этого и стремится к этому. Отвергая благость и живя без нее, получат по вере своей и будут находиться в геенне, где будет ложь и страдание, и смерть – свойства и спутники диавола. А правды, радости и блага, даваемых Богом, там не будет.

Кто хочет сотворить другой мир – пусть дерзает. Богом дана и способность, и свобода творить такой, какой желается. Но главный страх, полагаю, - как бы не оказаться среди тех уготованных к геенне, кто и Спасителя чуждается, и грех любит и стремится к нему.

Ответил ли я сам себе на вопрос о свободе воли? Скорее да, чем нет.

Нет, поскольку как я ни размышлял, а полагаю, что свобода воли отнюдь не абсолютна. Она есть, и даже в повседневной жизни мы ее воочию наблюдаем. Однако имеет ограничения, связанные в том числе с существованием всемогущего Бога.

Да, поскольку абсолютной свободы воли не предлагает ни одна известная мне концепция. То есть здесь речь идет все же о неком сравнительном сопоставлении. В материалистической картине мира человек не свободен ни от смерти, ни от болезней, ни от сил притяжения и так далее. И в лучшем случае имеет зыбкую надежду, что когда-нибудь кто-то из человечества такую свободу обретет, если свобода не разрушится раньше. Максимальная свобода, какую предлагает буддизм, - выйти за пределы сансары. Но даже там, за пределами, будет нечто, созданное кем-то другим, а значит, по правилам, определенным кем-то другим; а уж в земной жизни свободы и подавно не слишком много предлагает. То же самое касается и разнообразных цинических взглядов. Циник – раб своего тела и его ощущений, раб денег или других человеческих влияний. Какую же свободу предлагает в этом случае христианство?

Свободу от человекоугодия – для всего важно, что велит Бог, а не люди. Людское согласие или одобрение не важны ни для какого успеха, если их осуждение связано не с нашими грехами. Свободу от корысти и сребролюбия, от стремления к власти. Свободу от греха. И свободу от самого тлена и смерти. Даже свободу творить собственный мир, где, если человек сумеет, будет и абсолютная свобода.

В религиозном же смысле свобода воли имеет значение только в одном контексте: имеет ли человек свободу соглашаться или восставать против Бога, или это предопределено? На этот вопрос мы имеем много утвердительных ответов и в Писании, и в Предании: да, имеет. Каждый человек сам решает, хочет ли он служить Богу или дьяволу, или самому себе. Решает, как он будет это делать и предпочитает ли грех либо праведность.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic